усыпальница

Убранство царевниной усыпальницы, сотворённое безыскусной фантазией убитых горем богатырей, было по-холостяцки скромным, по-мужски печальным. Тишина здесь была бездонной, и лишь иногда невесть откуда набегавший в скальную пещеру ветер покачивал серый хрустальный гроб с девичьим телом, и чугунные цепи, тянувшиеся к потерянным во тьме столбам, постанывали от слабого движения. Эхо подхватывало стон и превращало его в тоскливую музыку, которая змеилась по каменным закоулкам, обволакивала сталактиты и вырывалась ночами наружу, на воздух. Волки тогда прерывали вой, звёзды прекращали мерцание, в тереме утихал шум печного огня, а поседевшие богатыри хмурили лица и кручинились о бестолковой своей доле. Позабытые защитники захиревшего отечества, некогда нашедшие и тут же лишившиеся самого дорогого подарка судьбы, они не тешились больше ни молодецкой удалью, ни разбойными проказами, ни безрассудной бранью, а лишь наблюдали за вялой сменою лет, старели и уходили друг за другом в туман смерти и покоя — за тот порог, где заливистым лаем встречал их верный пёс Соколко, а с ним и множество иных обиженных ими душ.

По наущению вездесущего ветра побывал в усыпальнице королевич Елисей, жених околдованной царевны. Он долго стоял у гроба, любуясь дорогим лицом, утоляя любовь свою мыслью о том, что один поцелуй способен вернуть царевну к жизни и сделать их обоих счастливыми. Счастливыми вечно и сказочно, то есть до самой смерти и за её пределами. Счастье это разлилось бы щедрой благодатью на всех жителей королевства, повелителем которого Елисею предстояло со временем стать. А следом и на соседние государства, и даже дальше, ибо в мире, где правит любовь, нет места коварству, злу и насилию.

Впрочем, вечный червь сомнения, не чуждый и доброму сердцу Елисея, сковал его губы. Он неотрывно смотрел на безупречные черты спящей царевны и понимал, что, вернув её к жизни, в тот же миг обречёт её на медленное увядание и неминуемую старость, которых сам не сможет перенести. Если бы не злая выходка мачехи-царицы, поднесшей доверчивой душе отравленное яблоко, всё шло бы своим чередом, время для Елисея и царевны текло бы вровень, и соблазна остановить его не возникло бы. Но теперь, когда бледная, как снег, бездыханная царевна лежала в гробу и дурманила взгляд Елисея своей ледяной неживой красотой, он не решался прекратить её сон. Промучившись несколько дней, так и не отважившись на роковой поцелуй, Елисей едва не довёл себя до полного истощения, и лишь долг перед родным королевством вывел его из оцепенения, заставил покинуть пещеру и отправиться восвояси. Уходя, королевич твёрдо пообещал себе, что, когда, спустя годы, состарится и почувствует близкий конец, непременно вернётся сюда и всё же разбудит царевну, избавив тем самым себя от мучительного созерцания её старости, а её саму — от безвременья.

Чтобы быть всегда с тобою
Неразлучно, ангел мой,
Я не трону твои губы,
Ворочусь один домой.
Ветер пусть тебя ласкает,
Ветру можно: он мой друг, —
Спи под вечности присмотром
Здесь без челяди и слуг.
Будь, царевна, краше Солнца,
Краше всех его лучей.
Удалюсь в свои юдоли,
Чтобы не слепить очей.
Сгорблюсь я и побелею,
И когда мой час пробьёт,
Разбужу тебя, мой ангел,
Жить настанет твой черёд.
Не судьба нам быть семьёю —
Видно, Бог так рассудил.
Ухожу. Прощай, родная.
Нету больше моих сил.

В горьких слезах ускакал королевич Елисей юным всадником прочь. В пресных слезах, спустя десятилетия, дряхлым стариком король Елисей вернулся. То, что было для царевны лишь юрким мигом, обернулось для него долгой жизнью, в которой натворил он много доброго и скверного, в которой любил, ненавидел, властвовал, воевал, грабил, благодетельствовал, искушался, свирепствовал, милостивился, грешил и каялся. И во всякий день помнил он о данном собой обещании, во исполнение которого теперь вновь оказался у хрустального гроба, вороша полутьму пещеры выцветшими глазами. Здесь не изменилось ничто, даже пылью не покрылись предметы и не сменился запах. Столь же протяжно и редко стонали цепи, когда крадучись бродил в усыпальнице слабый ветер. Столь же очаровательно и безмятежно спала в хрустальном гробу царевна. Пещера не впускала в себя иллюзорное время, да и само время сторонилось этих мест.

Мраморными пальцами откинул Елисей прозрачную крышку, бледными губами прикоснулся к устам царевны. Елисей знал, что едва произойдёт чудо, едва царевна откроет глаза и увидит его, едва вскрикнет, словно испуганная птица, едва неуверенно отпрянет, как в тот же миг дряблое сердце его не выдержит, разорвётся и теперь уже навсегда разведёт две души прочь. Он столько раз проживал этот поцелуй в своём воображении, что знал наизусть каждое его мгновение и всё, что за ним последует. Вернее, думал, что знал.

Не проснулась царевна, не вскрикнула, не отпрянула. Видно, укротила прожитая Елисеем жизнь некогда крепкое юношеское чувство, растратились за многие годы душевные силы на всяческую дребедень. Не нашлось в важный момент в закромах души его ни бескорыстной любви, ни трепета, ни огнедышащей страсти — всего того, что было там прежде. Выветрились порывы, иссохли, очерствели. Слабое сердце лишь часто и нелепо задёргалось, заволновалось, лопнуло, да и остановилось навек. Тело старика обмякло, потекло, повалилось от гроба прочь в густую пустоту пещеры. А хрустальная крышка бесшумно затворилась обратно, вновь укрыв неземную красоту царевны прозрачным саваном — в этот раз, видимо, навсегда.

Последние слова, звучавшие в этой пещере, были давным-давно сказаны старшим из скорбящих богатырей: «Не досталась никому, только гробу одному». Так, словно по писаному, и получилось. А добрый конь чёрной масти, которого король Елисей оставил свободно гулять у входа в усыпальницу, пощипывал редкую горную траву и уходил из мёртвых мест прочь. Ветер колыхал его гриву, по упругим бокам стекали ручейки воды. Шёл долгий дождь.

ΞΚ, 14 августа 2026